— Я знаю,— непонятно оскалясь, ответил Гамалей.

— И еще Леденцов в больнице, отравился консервами.

— Я знаю,— сказал Гамалей.

— А Злотников исчез, нигде его нету.

— Он не исчез, он попал под машину, мне звонил следователь,— объяснил Гамалей.

— А Климов уехал,— упавшим г олосом сказал Черняк.

— И Зеленко уехал,— сказал Гамалей.— Расползаемся, как тараканы. Ты знал Зеленко, он с периферии?

— Нет, не знал,— ответил Черняк.— Мне кажется, что мы больше не люди, а тени людей. Вернее, одного человека, который и не думает о нас, потому что кто же будет думать о своей тени?

Они достали сигареты. У Черняка отсырели. И у Гамалея отсырели тоже. Головки спичек крошились на коробке. Вокруг зиял неподвижный бурелом, синие пальцы стрелолиста лежали на торфяной воде.

— Почему Ижболдино? — спросил Черняк.

— Разве Ижболдино? Я сошел в Нерчиках,— ответил Гамалей.

— Это Ижболдино, дом лесника,— сказал Черняк.

— Меня подвезли со станции, и шофер посоветовал,— сказал Гамалей.

В это время из дождевого нерезкого сумрака, чавкая по жиже болотными сапогами, прямо на них вынырнул высокий и худой человек в плаще и с рюкзаком, сбоку от которого торчал мослатый приклад ружья. Остановился, неприятно пораженный. Как лошадь, задирая голову, втянул воздух горячими ноздрями и замахал растопыренной судорожной пятерней, будто отгоняя кошмары.

— Вот и Опольский,— хладнокровно сказал Гамалей.— Удивительно совпадает время. Здравствуй, Вадим.

Опольский все тряс руками и свистел носом, а потом сдернул ружье, переломил его и одним движением вбил патрон в неумолимую черноту.

— Не подходи! — пискнул он фальцетом совершенно отчаявшегося человека.

— Напрасно, Вадим,— сказал Гамалей,— мы ведь не караулим тебя специально.

— Не подходи! — крикнул Опольский. Начал отступать — спиной, держа их на прицеле. Все выше задирал голову. Ударился о ствол дерева, сел, уронил ружье и закрыл лицо ладонями — заплакал. Гамалей бросил окурок, тот коротко просипел в воде. Невесомая влага лилась из неба. Было зябко.